Мой список блогов

четверг, 10 мая 2012 г.


Малер Маргарет, Мак-Девитт Д.
Фрагмент статьи.
Процесс сепарации-индивидуации и формирования идентичности
Психоаналитическая хрестоматия. Классические труды. М.: 2005

Нормальная аутическая фаза 

В нормальной аутической фазе, которая продолжается с момента рождения примерно до месячного возраста, новорожденный способен воспринимать лишь немногое из того, что находится вне его организма; кажется, что он живет, по большей части, в мире внутренних стимулов и действует на чисто инстинктивном уровне. Задача ребенка в этой фазе состоит в достижении гомеостаза посредством преимущественно физиологических механизмов. Он защищен от внешних стимулов до некоторой степени гипотетическим "стимульным барьером". Формы аффективной и моторной разрядки, такой, как крик, становятся сигналом, требующим от матери удовлетворения нужд ребенка. Забота со стороны матери охраняет его от избытка внутренних и сильных внешних стимулов, которые могли бы вызвать состояние организмического дистресса, аналогичного панической реакции в более позднем возрасте. 
Мать выполняет функции внешнего исполнительного Я, компенсирующего первоначальную неспособность ребенка связывать энергию инстинктов и откладывать разрядку. Мать должна защищать новорожденного от потрясений и травмирования внутренними стимулами. Она помогает ему постепенно перейти от исключительного сосредоточения либидо (cathexis) на внутренних процессах организма к постоянно возрастающему сосредоточению либидо органов чувств на поверхности тела и посредством этого - к возрастающему чувствительному восприятию внешнего мира. 
Нормальная симбиотическая фаза 
Термин "симбиоз" здесь используется как метафора. В отличие от биологической концепции симбиоза, он не описывает то, что происходит между двумя отдельными представителями разных видов, а относится к тому состоянию слияния с матерью, в котором Я еще не выделилось из не-Я и в котором "внутри" и "снаружи" лишь постепенно начинают ощущаться как нечто отличное друг от друга. Симбиотическая фаза продолжается примерно от полутора до 5 - 6 месяцев. Этот термин характеризует не поведение, - например, то, что ребенок держится за мать, - но, скорее, его примитивную познавательно-эмоциональную жизнь в то время, когда дифференциация Собственного Я и матери едва-едва начинает проявляться. 
В начале симбиотической фазы материнский уход и старания самого ребенка снять напряжение сосредоточены вокруг попыток достижения и поддержания гомеостаза. Ребенок в это время начинает проводить различие между "приятным", "хорошим" качеством и "болевым", "плохим" качеством переживания (Малер и Гослинер, 1955). Такая дифференциация оказывается первой квази-онтогенетической основой более позднего механизма расщепления. Энграммы этих двух примордиальных качеств стимулов возникают внутри первичной неразделенной матрицы, которую Э.Якобсон (1964) назвала "первичным психофизиологическим Я". 
Мы можем сделать вывод, что "стимульный барьер", существующий в течение первого месяца жизни ребенка, на втором месяце уже не отгораживает его автоматически от внешних стимулов. Тем не менее, благодаря чувственно-воспринимающей периферийной границе теперь начинает формироваться защитная (но также восприимчивая и селективная), позитивно заряженная стимульная защита, охватывающая собой симбиотическую орбиту единства матери-ребенка (Малер, 1967). Эта, в конечном счете, высоко селективная граница, по-видимому, заключает в себе не только саморепрезентации пред-эго, но и еще не дифференцировавшиеся либидинально заряженные симбиотические объекты внутри матрицы мать-ребенок. 
Начальная способность ребенка к восприятию (хотя бы мимолетному, в случае возникновения потребности) того, что удовлетворение и приятные переживания, зависит от какого-то источника вне телесного Я, знаменует собой переход из аутической в симбиотическую фазу. Когда потребность не является столь императивной, когда определенный уровень развития позволяет ребенку временно сдерживать позывы, т.е. когда он уже способен ждать и быть уверенным в получении удовлетворения, только тогда возможно говорить о зачатках эго и в то же время о симбиотическом объекте. Такое развитие становится возможным благодаря энграммам удовольствия от удовлетворения, связанным с воспринимаемым целостным образом (гештальтом) материнской заботы. 
Процессы развития и материнская забота вызывают у ребенка все возрастающее чувствительное восприятие периферии своего тела вместе с прогрессирующим чувствительным восприятием внешнего мира. У него пробуждается понимание того, что поддержание или восстановление гомеостаза, если ему что-либо угрожает, зависит от теперь уже ожидаемого вмешательства матери. На этой основе ребенок постепенно начинает воспринимать помощь и удовлетворение как приходящие откуда-то вне его самого. Специфическая реакция ребенка в форме улыбки, появляющаяся на пике симбиотической фазы, показывает, что он реагирует на своего симбиотического партнера иначе, чем на других людей. Во второй половине первого года жизни симбиотический партнер уже не является заменяемым; разнообразное поведение пятимесячного ребенка свидетельствует о том, что он к данному моменту достиг специфических симбиотических взаимоотношений со своей матерью (Спиц, 1959). 
"Всякий раз, когда в аутической или симбиотической фазе возникает организмический дистресс" - предшественник собственно тревоги, - мать как партнер призывается для оказания особенно большой порции симбиотической помощи, нацеленной на поддержание гомеостаза ребенка. В противном случае будут нарушены нейробиологические процессы копирования. Соматические энграммы, возникающие в это время, объединившись с более поздним опытом, могут таким образом привести в дальнейшем к росту психологических напряжений (Гринакре, 1958). 
По "состояниям" новорожденного, описанным П.Вольффом (1959) и С.Эскалона (1962), мы оцениваем в самом общем виде состояния его чувствительного центра (sensorium). В симбиотической фазе мы можем следить за "эго-состояниями" ребенка при помощи колебания размещения его внимания между внутренними ощущениями и симбиотическими либидинальными привязанностями. В состоянии "бодрствующей бездеятельности" внимание ребенка обращено на внешний мир; такое внимание, однако, пока связано преимущественно с воспринимаемыми объектами, которые в большей или меньшей степени имеют отношение к матери. 
Нормальная симбиотическая фаза обнаруживает первостепенно важную филогенетическую способность ребенка формировать эмоциональную привязанность к матери внутри этого "двойного единства", готовящую почву для всех дальнейших человеческих взаимоотношений. Нормальная симбиотическая фаза является предварительным условием для отделения ребенка от матери в последующей фазе сепарации-индивидуации. 
Оптимальный человеческий симбиоз имеет исключительно важное значение для перемен в индивидуации и для появления катектически устойчивого "ощущения идентичности". С точки зрения "образа тела", смещение преимущественно проприоцептивно-интерцептивного катексиса в сторону чувствительно-перцептивного катексиса периферии является важным шагом в развитии, что явствует из психоаналитических исследований ранних детских психозов. Это значительное смещение катексиса является существенно важным предварительным условием формирования "телесного эго" (bodyego) и, в конечном счете, Собственного Я. Другой параллельный шаг - выброс за пределы границ "телесного Я" (body-self) деструктивной ненейтрализованной агрессивной энергии посредством, проекции и экстернализации. 
Внутренние ощущения ребенка создают ядро Собственного Я. Они оказываются центром кристаллизации, точкой "ощущения Собственного Я" (felling of self), вокруг которого позднее будет сформировано "чувство идентичности" (Гринакре, 1958; Малер, 1958; Роуз, 1964, 1966). Орган чувственного восприятия - "периферийная оболочка эго", как его назвал Фрейд (1911), - вносит основной вклад в отграничение Собственного Я от объектного мира. Два вида внутрипсихических структур вместе формируют рамки для самоориентации (Шпигель, 1959). 
Можно сказать, что два партнера симбиотической диады поляризуют процессы организации и структурообразования. Структуры, получающиеся из двойной системы отношений симбиотической единицы, представляют собой те эталонные рамки, с которыми должен соотноситься весь опыт, прежде чем ясные и целостные представления о Собственном Я и объектном мире смогут появиться в эго. Спитц (1965) называл мать "вспомогательным эго" ребенка. Точно так же "поддерживающее поведение" ухаживающей матери, ее "первичная материнская забота" могут считаться организующими элементами симбиоза (Винникотт, 1956). 
Первое смещение либидинозного катексиса 
Индикатором внимания, направленного на внешний мир, оказывается прототипический двухфазный зрительный паттерн, состоящий в обращении к внешним стимулам, а затем их перепроверка на целостном образе (гештальте) матери, в особенности - ее лица. Из такого считывания появляются первые элементы характерных реакций на неизвестное. Обращенная вовне чувствительная деятельность постепенно заменяет направленный внутрь катексис внимания, который лишь недавно почти исключительно был направлен на симбиотически дезориентирующие внутренние ощущения. Теперь начинается этот процесс, который справедливо может быть назван "вылупливанием" (hatching)1). 
Как мы уже говорили, до процесса выведения дифференциация Собственного Я и другого, а также психическая структура отсутствуют. Опыт вылупливания запускает фазу сепарации-индивидуации. Эта фаза начинается с самых первых признаков дифференциации, проходит через период поглощенности ребенка своим собственным автономным функционированием, почти исключающий участие матери, затем через крайне важный период подфазы воссоединения (в которой ребенок, определенно благодаря своему более ясно представляемому состоянию сепарации от матери, побуждается снова обратить свое основное внимание на нее) и, наконец, приводит к ощущению примитивного чувства Собственного Я, своего бытия и индивидуальной идентичности и к шагам, направленным на установление константности либидинозного объекта и Собственного Я. Последняя часть этого процесса будет рассмотрена в следующей главе. 
Когда удовольствие и иные чувственные восприятия внешнего мира, а также давление, вызываемое развитием, стимулируют катексис внимания на внешних объектах, притом, что внутри установлен оптимальный уровень удовлетворения и таким образом обеспечена надежная опора внутри симбиотической орбиты, внутренняя и внешняя форма катексиса внимания смогут свободно колебаться (см. Раппопорт, 1959, 1960; Шпигель, 1959; Роуз, 1964). Результатом является оптимальное состояние, из которого могут развиваться плавная дифференциация и выход за пределы симбиотической орбиты. 
Процесс вылупливания представляет собой постепенную онтогенетическую эволюцию чувствительного центра - системы чувствительного сознания, приводящую, в конечном счете, к постоянному возбуждению чувствительного центра ребенка, когда он бодрствует. Вызывает чувство очарования наблюдение за тем, как эволюционирует катексис прототипа, направленного вовне внимания, как процесс дифференциации нормального ребенка регулируется паттерном "перепроверки" при обращении к матери в качестве ориентира. Можно также наблюдать поведение, называемое "таможенным досмотром" (Броди и Аксельрад, 1966), которое состоит во внимательном и более или менее осторожном изучении (визуальном и тактильном) всех особенностей "не-маминого" лица и сравнении его точка за точкой с дообъектным или частичнообъектным представлением матери (Малер и Мак-Девитт, 1968). Обе характерные формы сравнения и перепроверки возвращаются уже в более развернутом виде в возрасте от 10 до 16 месяцев, при протекании практикующей субфазы отделения Собственного Я. В этот период они дополняются тем, что М.Фурер назвал "эмоциональной подзарядкой". 
Второе массированное смещение катексиса 
Пик процесса вылупливания совпадает с эволюционным рывком в развитии двигательной активности, который приносит с собой возросший эволюционный побудительный призыв "к движению" - для практики самого движения и для исследования более широкого сегмента действительности. Начиная с четвертой четверти первого года и далее, этот призыв служит для ребенка мотивацией к пространственному разделению с матерью и практике активного физического отхода и возвращения. Такая деятельность оказывает существенное катализирующее воздействие на дальнейшее развитие эго (Малер, 1963; Малер, Пайн, Бергман, 1975; Мак-Девитт, 1975). 
Чем удачнее было "поддерживающее поведение" матери, чем большую помощь оказал симбиотический партнер в подготовке к плавному и постепенному выведению с симбиотической орбиты (т.е. без чрезмерного напряжения его собственного потенциала), тем легче ребенку перейти к сепарации и дифференциации представления Собственного Я, отделению его от прежних объединенных симбиотических представлений "Я-плюс-объект". Но даже на вершине второй субфазы обособления своей индивидуальности, в период практики, ни дифференцированное представление о себе, ни представления об объекте еще не объединены в целостное представление Собственного Я или целостное представление либидинозного объекта. 
Из многих элементов отношений матери и ребенка в младшем детском возрасте на нас особенно большое впечатление произвел общий выбор сигналов. Мы наблюдали, как ребенок подает много разнообразных сигналов для указания на свои нужды, дискомфорт и удовольствие (Малер и Фурер, 1963). Мать сложным образом и избирательно реагирует лишь на определенные сигналы. Ребенок постепенно меняет свое поведение в зависимости от такой избирательной реакции; он делает это характерным для него образом, что является результатом сочетания его природных способностей и взаимоотношений с матерью. Из этих круговых взаимоотношений вырастает форма поведения, которая уже показывает определенные общие качества личности ребенка. То, что мы видим здесь, представляет собой рождение ребенка как индивидуальности (Лихтенштейн, 1964). 
Нужно сказать, что мать благодаря своей специфической неосознанной потребности активизирует те из бесконечных потенциальных возможностей ребенка, которые в максимальной степени отвечают ее собственным личностным нуждам. Конечно, это происходит в рамках врожденных способностей ребенка. Взаимонастройка в симбиотической фазе создает неизгладимо запечатлевшуюся форму, тот сложный паттерн, который становится лейтмотивом для "ребенка своей особенной матери" (Лихтенштейн, 1961). Другими словами, мать самыми разными способами передает ребенку что-то подобное "зеркальному отражению системы координат", на которую примитивное Я ребенка автоматически настраивается. Если "первичная озабоченность" матери своим ребенком (ее функция зеркального отражения в его раннем детском возрасте) носит непредсказуемый, нестабильный, тревожный или враждебный характер, если ее уверенность в себе как матери недостаточна, то формирующий свою индивидуальность ребенок не получит со стороны симбиотического партнера надежной системы координат для перепроверки - и чувствительной, и эмоциональной (Шпигель, 1959). Результатом этого будет нарушение примитивного "ощущения себя", обычно возникающего из приятного и безопасного состояния симбиоза, из которого при благоприятных обстоятельствах ребенок не должен преждевременно и резко вылупливаться. 
Как указывалось выше, в симбиотической фазе основным методом формирования тождественности Я является взаимное отражение. Благодаря такому нарциссическому взаимному либидинальному отражению усиливается выявление тождественности Я ребенка посредством восхваления и удвоения. В этом смысле нормальный ребенок, в отличие от психотичного, способен перенести процесс "вылупливания" и начать дифференциацию Собственного Я от симбиотического объекта. 
Субфаза дифференциации 
Дифференциация - это первая из четырех субфаз процесса сепарации-индивидуации. Она продолжается примерно с пятого по девятый месяц. Как мы уже отмечали, в ребенке становятся явно видны новые формы готовности, настойчивости и направленности к цели. Эти формы служат поведенческим проявлением процесса "вылупливания" ребенка; они показывают нам, что его чувствительный центр теперь больше находится в состоянии готовности, а сосредоточение чувствительного восприятия на внешнем мире во время бодрствования ребенка стало более последовательным. 
Одно из наиболее важных поведенческих выражений всего этого - разглядывание окружающего мира, как ближайшего, так и относительно отдаленного. К поведенческим проявлениям разглядывания относятся дергание материнских волос, ушей и носа, отклонение тела назад от держащей матери, чтобы получше рассмотреть ее, а также осматривание того, что находится за ней. Разглядывание помогает ребенку в начале дифференциации своего собственного тела от материнского. Период от шестого до седьмого месяца - это пик мануального, тактильного и визуального изучения материнского лица и любых неодушевленных предметов, таких, как очки, ожерелье или кулон. Ребенку начинают нравиться игры типа "ку-ку", инициируемые матерью; позднее эти игры будет активно инициировать сам ребенок. 
Далее в ходе субфазы дифференциации можно наблюдать на седьмом и восьмом месяце первые эксперименты ребенка по физической сепарации в таких его действиях, как отталкивание от матери, сползание с колен, чтобы поиграть на полу у ее ног. В отличие от предшествующей полной зависимости от матери и пассивного сидения у нее на руках, ребенок начинает в это время получать активное удовольствие от использования своего тела, а также активно обращаться к внешнему миру за получением удовольствия и стимуляцией. Эти формы поведения вместе с поведенческими реакциями, показывающими сохранение памяти об отсутствующей матери, когда ее физически нет рядом, демонстрируют, что о ней не забыли, а также показывают степень дифференциации Собственного Я от объекта. 
После того, как ребенок приобрел достаточную степень индивидуации для узнавания лица матери и ознакомления себя с ним, он с удивлением и опасением (реакции на незнакомых людей) начинает изучать (визуально и тактильно) лица других людей. Ребенок сравнивает лицо нового человека с лицом матери, а также со сложившимся у него "внутренним образом" материнского лица. Такое сравнение и перепроверка на матери, по-видимому, наиболее важная форма нормального познавательного и эмоционального развития в процессе отделения Собственного Я на данном этапе. Оказывается, что дети, у которых хорошие, прочные отношения с матерями во время симбиотической фазы и высокая степень надежности ожиданий, скорее всего, будут заниматься изучением незнакомца с удовольствием, И наоборот, дети, имеющие болезненные или недостаточные симбиотические отношения, чувствуют себя с незнакомцем более дискомфортно. У излишне докучливых матерей некоторые дети могут предпочесть незнакомца. 
В конце первого года жизни и в первые месяцы второго можно с особой ясностью видеть, что внутрипсихические процессы сепарации-индивидуации имеют два переплетающихся, хотя не всегда соразмерных или пропорциональных пути прогрессирующего развития. Один путь - индивидуация, эволюция внутрипсихической автономности и структуры; другой - путь сепарации и разъединения с матерью. Эти структурообразующие процессы к концу данной субфазы достигнут кульминации в интернализованном представлении о Собственном Я, отличающемся от внутренних представлений объекта. 
Оптимальны, по-видимому, такие ситуации, в которых осведомленность о телесной сепарации идет параллельно с развитием независимой самостоятельной активности ребенка, начавшего ходить. Указанные пути развития ребенка можно изучать на основании его перемещений вперед-назад по отношению к матери. У некоторых детей эти пути неупорядочены. При слишком ранней ходьбе, например, сепарация опережает индивидуацию. Обратный эффект также возможен. 
Субфаза практики 
Мы считаем полезным рассмотреть две части субфазы практики. 
Первая - первичная практическая субфаза, начинающаяся с самого раннего проявления способностей детей физически удаляться от матери ползком, вставая, карабкаясь и выпрямляясь, но передвигаясь при этом с помощью рук; вторая - это сам период практики как таковой, который начинается со свободного движения в вертикальном положении, т.е. свободного хождения. 
В осознание сепарации и индивидуации вносят свой вклад, по меньшей мере, три взаимосвязанных фактора развития: (1) быстрая телесная дифференциация от матери, в особенности формирование границы; (2) усиление специфических связей с матерью; (3) созревание и деятельность автономного аппарата эго в непосредственной близости от матери. 
В начале субфазы практики интерес ребенка к матери переходит и на окружающие его неодушевленные предметы. Сначала его интересуют главным образом предметы, предоставляемые матерью. Постепенно его интерес распространяется на все объекты, которые находятся в его расширяющихся пределах досягаемости. Постепенно все большая часть окружающего мира становится доступной ребенку для изучения. Дети этого возраста неутомимы в исследовании всего, что встречается на их пути. Они по большей части "уходят", т.е. отползают от матери, мало беспокоясь о том, где она находится. Как представляется, в это время они, однако, еще не осознают полностью, что мать не часть их самих. Падая или ударяясь, они, однако, смотрят по сторонам и испытывают удивление оттого, что мать не оказывается автоматически рядом для оказания им помощи. 
Усиление двигательной активности ребенка, начинающего ходить, расширяет его мир в начале субфазы практики. Теперь можно больше увидеть, больше услышать и больше потрогать. Для формирования идентичности особое значение имеет стимулирующий эффект такой деятельности для установления границ тела и все возрастающей осведомленности о частях тела и самом теле как таковом. Сосредоточение либидо существенным образом смещается на обслуживание быстро растущего автономного эго и его функций, а сам ребенок, начинающий ходить, кажется упоенным своими возможностями и величием собственного мира. Нарциссизм находится на самом пике. 
Ребенок в это время проявляет активное удовольствие от использования всего своего тела. Он все больше осознает свое тело, его границы и его функции, когда смотрит на него, притрагивается к нему, пользуется им, играет с ним руками и сосет пальцы рук и ног. Постепенно он интегрирует такую осведомленность с восприятием ощущений внутри тела, в особенности, когда начинает узнавать конкретные имена своих родителей, свое имя, название частей тела, таких, как глаза, нос и рот. 
Энергия, которая когда-то концентрировалась почти исключительно вокруг пассивного удовлетворения потребностей тела в непосредственной близости от матери, теперь направлена на активное использование тела и активный поиск удовольствий в некотором отдалении от матери. В своей практической деятельности ребенок, начинающий ходить, кажется вполне довольным собой и своими новыми достижениями. Он пребывает в состоянии (взаимной) любви с миром и самим собой. Ребенка окрыляет не только деятельность структуры эго, но также и отход от тенденции слияния с матерью или поглощения ею. 
В своих действиях ребенок, начинающий ходить, подражает предметам любви и уподобляет себя им. Такое уподобление способствует формированию идентичности и индивидуальности. Постепенно ребенок начинает согласовывать свои чувства с появляющимся осознанием чувств других людей и стремится привлечь их, чтобы они разделили с ним его удовольствия или даже приняли участие в том, что вызывает эти удовольствия. 
Протекание субфазы практики зависит не только от врожденных факторов, но также от отношения матери к ребенку. Имеются различные способы, посредством которых некоторые матери поощряют получение ребенком практического опыта, его независимость и самостоятельность, тогда как другие матери, наоборот, сдерживают ребенка, предпочитая сохранять с ним близкие симбиотические отношения или оставляя его возможности за пределами достижимого. Тем не менее, при благоприятных условиях стремление к новому чувственному опыту - это неутолимая жажда, которая постоянно движет ребенком. Часто он бывает столь погружен в свою деятельность, что, кажется, не замечает присутствия матери, проявляя заметное безразличие к несильным падениям и ушибам. Только время от времени ему нужно возвращаться к матери для "дозаправки". 
Субфаза воссоединения (рапрошман) 
Поскольку субфаза сближения, как и последняя (четвертая) субфаза, будет рассмотрена в следующей главе, то здесь мы сделаем лишь небольшие вводные замечания. В субфазе сближения, охватывающей возраст от 16 до 24 месяцев, мать уже не воспринимается ребенком как нечто "само собой разумеющееся". Благодаря приобретенной способности к прямохождению и формированию начал репрезентативного мышления ребенок осознает окончательность своего разделения в тот самый момент, когда ему нужно совладать со все более расширяющейся и усложняющейся внутренней и внешней реальностью. Его предыдущая самостоятельность, не требовавшая присутствия матери, сейчас сменяется активными поведенческими формами сближения. Ребенок испытывает желание поделиться с матерью новыми умениями и опытом, ощущает потребность в ее любви и постоянно озабочен тем, где она находится. Его предшествующая окрыленность движением и исследованием проходит; он уже не столь невосприимчив, как ранее, к ударам и падениям, и его может "расстроить" даже неожиданное осознание разделенности с матерью. В это время источник самого большого удовольствия смещается для него на социальные взаимоотношения. 
Осознание ребенком своей разделенности и ограниченности своих возможностей создает угрозу разрушения эффекта любви к себе - самоуважения и веры в свое магическое всемогущество. Он медленно приходит к пониманию того, что желания матери не всегда совпадают с его собственными, и часто вступает в конфликт с ней. Он использует все доступные механизмы сопротивления и подавления болезненного чувства разделенности с матерью, но одновременно ощущает огромное желание расширить сферу своей недавно появившейся самостоятельности. Он разрывается между желанием остаться рядом с матерью и побудительными мотивами к уходу от нее, между желанием доставить ей радость и раздражением, направленным на нее, причем последнее вызывается ревностью и чувством собственности, характерным для анальной фазы, а также реакциями на анатомические половые различия, в особенности у маленьких девочек этого возраста. 
В это время наблюдаются периоды необъяснимых капризов и недовольства, а также вновь возникающий страх перед незнакомцами и разделением, нарушения сна и тенденция к депрессивному настроению. Тогда же проявляются заметная амбивалентность и враждебность по отношению к матери, приводящие к кризису в их взаимоотношениях. Он выражается в том, что ребенок то привязчив, то, наоборот, убегает от матери, в его требовательном и негативистском поведении, во вспышках раздражения, а также в защитных механизмах "расщепления" представлений об объекте. В экстремальной форме такое поведение является сигналом опасности. Существуют три главных базисный страха на раннем этапе развития ребенка - страх потери объекта, страх потери любви объекта и страх кастрации, причем все они возникают в описываемой субфазе. 
Мать часто ставят в тупик, с одной стороны, желание ребенка стать более независимым, а, с другой - настойчивые требования разделить с ним каждый аспект его жизни. В это время очень важно, чтобы мать не отстранилась и не реагировала резко на двойственность поведения начинающего ходить ребенка, чтобы она оставалась эмоционально доступной для него с предсказуемым поведением, но в то же время, чтобы она мягко направляла его в сторону независимости. Только таким образом прежняя любовь к себе начавшего ходить ребенка и его нереалистическая вера в свои магические силы могут быть заменены реалистичным распознаванием и верой в свою недавно приобретенную самостоятельность. 
Резюме 
В этой главе мы рассмотрели первые шаги на пути формирования идентичности в фазе сепарации-индивидуации. Наш основной интерес был сосредоточен на процессе "вылупливания" - психологического рождения - младенца и начинающего ходить ребенка в начале этапа дифференциации себя и объекта и осознания себя "средним ребенком" в диаде мать-ребенок. 
В течение первых 15 месяцев своей жизни ребенок изменяется поразительно. Он начинает жизнь беспомощным спящим новорожденным, лишь периодически пробуждающимся под воздействием внутренних нужд и чувства дискомфорта. К 15 месяцам он уже становится активным, исследующим, ходячим, у него появляются сложные чувства, привязанности и желания. Его любовь к матери распространяется на окружающий мир и на деятельность собственного тела. В своем развитии он к этому времени проходит часть пути, на котором осознаются отличия внутреннего от внешнего, себя от объекта, и развивает практическое сенсорно-моторное и сенсорно-аффективное чувство себя. 
От 15 до 24 месяцев, с наступлением этапа свободного независимого хождения и репрезентативного мышления, ребенок противостоит удару, связанному с обязательностью отделения себя от объекта. Этим объясняются его болезненное осознание себя, конфликты с матерью и внутренние конфликты с самим собой. Наивысшей точки эти конфликты достигают во время кризиса сближения. 


Журнал практической
психологии и психоанализа




Ежеквартальный научно-практический журнал электронных публикаций







#3 сентябрь 2006 г.





Утерянная связь: родительская сексуальность в Эдиповом комплексе

Р. Бриттон
обучающий психоаналитик и супервизор Британского психоаналитического общества; в прошлом - руководитель отделения для детей и родителей Тэвистокской клиники в Лондоне, президент БПО; автор книг "Эдипов комплекс сегодня" (в соавторстве с М. Фельдманом и Э. О'Шонесси), "Вера и воображение: психоаналитическое исследование" (1998), "Секс, смерть и Супер-Эго" (2003), статей по теории и технике психоанализа, истории психоаналитических идей, психоанализу художественного творчества и другим темам.

Для Фрейда Эдипов комплекс был комплексом ядерным — со времени его открытия в 1897-м году и до конца жизни самого Фрейда (Freud, 1897, 1924d). Центральным в развитии индивида он оставался и для Мелани Кляйн. Она переняла термин «эдипальная ситуация» и включала в него то, что Фрейд называл первичной сценой, то есть сексуальные отношения родителей, как воспринимаемые, так и воображаемые (Klein, 1928; Klein, 1945).
С самого начала своей работы с детьми Мелани Кляйн была поражена вездесущестью эдипальной ситуации и ее уникальной значимостью. Также она полагала, что начинается эта ситуация раньше, чем считал Фрейд, и что происходит это по отношению к частичным объектам, прежде чем развернется в знакомый Эдипов комплекс, который относится к обоим родителям, воспринимаемым как целостные объекты — то есть, как личности. Таким образом, согласно Кляйн, эдипальная ситуация начинается в младенчестве с фантазий отношения к груди и пенису и фантазий взаимоотношения между этими двумя частичными объектами, за которыми следуют идеи о родителях, формирующиеся под влиянием этих предшествовавших фантазий. Кляйн полагала, что установка ребенка и отношение к этой развивающейся ситуации имеет огромное значение для побуждения к знанию, которое она называла эпистемофилическим импульсом, и для отношения индивидуума к реальности.
В 1926-м году она писала:
«в очень раннем возрасте дети знакомятся с реальностью посредством лишений, которые она налагает на них. Они защищают себя от реальности, ее отрицая. Однако фундаментальным моментом и критерием всей дальнейшей способности к адаптации к реальности является степень их умения переносить лишения, порождаемые эдипальной ситуацией» (Klein, 1926).
Прошло более десяти лет, прежде чем она описала то, что называла «депрессивной позицией» — период интеграции и узнавания, который влечет за собой понимание характера мира вне самости и характера внутренних амбивалентных чувств к нему, иными словами — начало понимания внешней и внутренней реальности и взаимоотношений между ними. С того времени, как это центральное понятие кляйнианской мысли получило отчетливые очертания, становилось все более очевидным, что способность постигать реальность и соотноситься с ней определяется проработкой депрессивной позиции. Кляйн вновь и вновь подчеркивала, что Эдипов комплекс развивается рука об руку с образованиями, которые составляют депрессивную позицию, и в одной из своих статей я предположил, что проработка одного влечет за собой проработку другого (Britton, 1985).
Исходное признание родительских сексуальных отношений включает в себя отказ от идеи о единоличном и постоянном обладании матерью и приводит к глубокому ощущению утраты, которое, если оно оказывается невыносимым, может превратиться в ощущение преследования. Позднее эдипальный опыт также включает в себя признание различия между отношениями родителей и отношениями ребенка с ними: родительские взаимоотношения генитальны и порождают потомство, отношения родитель-ребенок — нет. Это признание производит ощущение утраты и зависти, которое, если оно оказывается невыносимым, может стать ощущением обиды или принижения себя.
Эдипова ситуация начинается с признания ребенком родительских взаимоотношений в сколь угодно примитивной или частичной форме. Продолжается она соперничеством ребенка с одним родителем за другого, и разрешается отказом ребенка от сексуального притязания на своих родителей путем принятия реальности их сексуальных отношений.
В настоящей главе я выдвигаю предположение, что если столкновение с родительскими отношениями начинает происходить в то время, когда индивидуум не основал надежно установленный материнский объект, Эдипова ситуация возникает в анализе только в примитивной форме и не распознается немедленно как классический Эдипов комплекс. В первой части главы я описываю случай, иллюстрирующий такую ситуацию.
При менее тяжелых расстройствах происходит уклонение от окончательного отказа от эдипальных объектов. Эдипальная конфигурация иллюзий сформирована как защитная организация, отрицающая психическую реальность родительских отношений. Я подчеркиваю, что это защита от психической реальности, поскольку защитные фантазии организованы так, чтобы мешать проявлению уже известных фактов и уже существующих фантазий. Родительские отношения уже были зафиксированы, но теперь они подвергаются отрицанию и от них защищаются посредством того, что я называю эдипальной иллюзией. Эти иллюзорные системы обеспечивают то, что Фрейд называл «областью /…/ отделенной от реального внешнего мира во время введения принципа реальности /…/ свободной от требований жизненных тягот, словно некий заповедник» (Freud, 1942e).
В этом же фрагменте Фрейд описывает человека, создающего такую область в своей психике, как «придающего особое значение и тайный смысл участку реальности, отличному от той реальности, от которой он защищается» (ibid.). Во второй части данной главы я предлагаю обсуждение случаев, дающих примеры подобных эдипальных иллюзий.
В отличие от неподвижных эдипальных иллюзий, эдипальное соперничество как в позитивной (гетеросексуальной) форме, так и в негативной (гомосексуальной) форме обеспечивает средство проработки депрессивной позиции. В каждом из вариантов один родитель является объектом желания, а другой — ненавидимым соперником. Эта конфигурация сохраняется, но чувства меняются по отношению к каждому из родителей. Хорошее становится плохим и наоборот, когда позитивная форма сменяется негативной. Полагаю, что обманное использование этого переключателя прекращается с полным распознанием сексуальных отношений родителей, их различной анатомии и собственной природы ребенка. Сюда входит постижение того, что родитель, служащий объектом эдипального желания в одном варианте Эдипова комплекса, оказывается ненавидимым соперником в другой.
Признание ребенком отношений родителей друг с другом объединяет его психический мир, ограничивая его одним, совместным с родителями миром, в котором могут существовать различные объектные отношения. Замыкание эдипального треугольника признанием связи, соединяющей родителей, обеспечивает внутренний мир ограничивающей стороной. Оно создает то, что я называю «триангулярным пространством» — то есть пространство, ограниченное тремя персонажами эдипальной ситуации и всеми их потенциальными взаимоотношениями. Сюда, таким образом, входят возможность участвовать в отношении и быть наблюдаемым третьим лицом, а также — быть наблюдателем взаимоотношений двух людей.
Чтобы прояснить этот момент, полезно вспомнить, что наблюдаемые и воображаемые события происходят в мире, представляемом как непрерывный в пространстве и времени (Rey, 1979) и структурированный эдипальной конфигурацией. Способность созерцать хорошие родительские отношения влияет на развитие представления о пространстве вне самости, за которым можно наблюдать и о котором можно думать, что обеспечивает основу для веры в надежный и прочный мир.
Первичный семейный треугольник наделяет ребенка двумя связями, соединяющими его с каждым родителем по отдельности, и сталкивает со связью между ними, его исключающей. Исходно эта родительская связь понимается в примитивных частично-объектных терминах и в модусах собственных оральных, анальных и генитальных желаний ребенка, а также посредством его ненависти, также выраженной в оральных, анальных и генитальных терминах. Если связь между родителями, воспринятая с любовью и ненавистью, оказывается в душе ребенка выносимой, она обеспечивает его прототипом объектного отношения третьего типа, в котором он является свидетелем, а не участником. Тогда возникает третья позиция, с которой можно наблюдать объектные отношения. При этом мы также оказываемся способными созерцать, как за нами наблюдают. Это обеспечивает нас способностью видеть себя во взаимодействии с другими и становиться на другую точку зрения, сохраняя свою собственную, размышлять о себе, оставаясь собой. Это та способность, которую мы надеемся обнаружить у себя и у своих пациентов в анализе. Однако всякий, кто лечил пациента-психотика или был вовлечен в психотический перенос, знает, что я имею в виду, говоря о периодах, когда это кажется невозможным, и именно в эти периоды становится понятным, что значит отсутствие такой третьей позиции.
Пример затруднений при первых столкновениях с эдипальной ситуацией
В начале своей работы с мисс А. я практически не догадывался, что мои затруднения при попытках ее понять как-то связаны с Эдиповым комплексом. Постепенно стало ясно, что ей не хватает как раз вышеописанной «третьей позиции». Она не могла представлять себе взаимоотношения между другими людьми, и чувствовать, что я про себя ее обсуждаю, было для нее невыносимым.
Мисс А. обратилась к лечению после психотического срыва в зрелые годы. После этого она относительно быстро смогла вести мнимо нормальную жизнь во внешнем мире, но в течение многих лет на сеансах она находилась в психотическом состоянии, и ее отношение ко мне также оставалось психотическим.
Я установил, что она не могла допустить представления о половом акте родителей, поскольку могла воспринимать его только как катастрофу. Возможность моего общения с третьим объектом была для нее немыслимой, и потому та третья позиция, о которой я говорил, оказывалась непригодной.
В результате для меня было невозможным выпутаться из однообразного взаимодействия настолько, чтобы разобраться в происходящем. В первые годы анализа я обнаружил, что всякое мое движение к тому, что другой назвал бы объективностью, оказывалось невыносимым. Мы должны были двигаться вдоль единственной линии и встречаться в единственной точке. Никакого движения в сторону не допускалось. Ощущения пространства можно было достичь, лишь увеличивая расстояние между нами, а этот процесс ей было вынести тяжело, если только не она его начинала. Я чувствовал, что отчаянно нуждаюсь в таком месте в моем собственном уме, куда бы я мог отступить и откуда мог бы наблюдать. Если я пытался силой поместить себя в такую позицию, настаивая на описании ее в аналитических терминах, она приходила в неистовство, проявляющееся иногда телесно, иногда — воплями. Когда контейнирование стало чуть большим, она смогла прибегнуть к словам, крича: «Остановите ваши ебучие мысли!» Я понял, что мои попытки совещаться со своей аналитической самостью фиксировались ею и переживались как мое внутреннее сношение, что соответствовало родительскому половому акту. Она чувствовала, что это угрожает ее существованию. Если я обращался к чему-то в моем уме позже, когда примитивность пошла на убыль, она чувствовала, что я устраняю там свое переживание её. Единственный обнаруженный мною способ найти место для мышления, который был бы полезным и не разрушительным, заключался в том, чтобы позволить развиваться своему переживанию и проговаривать его для себя, в то же самое время сообщая пациентке мое понимание её точки зрения. Я обнаружил, что это расширило наши возможности, и моя пациентка смогла начать думать. Мне казалось, мое мышление служило моделью, согласно которой могло происходить родительское сношение, если знание о нем не вталкивалось насильственным образом в психику ребенка. Если же это знание врывалось в рассудок ребенка, похоже, оно ощущалось уничтожающим связь ребенка с матерью как внешне, так и внутренне.
Пытаясь понять эту клиническую ситуацию, я обратился к бионовской концепции «контейнера и контейнируемого», в дополнение к теориям Мелани Кляйн о ранней Эдиповой ситуации. Бион (Bion, 1959) описал последствия неудачи материнского контейнирования для некоторых индивидов как развитие у них деструктивного завистливого Супер-Эго, мешающего познавать или устанавливать полезные отношения с каким бы то ни было объектом. Он ясно указал на то, что неспособность матери принять в себя проекции ребенка переживается ребенком как ее деструктивная атака на его связь и коммуникацию с ней как с хорошим объектом.
Идея хорошего материнского объекта может быть восстановлена только путем отщепления непроницаемости матери, так что в результате ребенок ощущает существование враждебной силы, которая атакует его хорошую связь с матерью. Теперь «хорошесть» матери неустойчива и зависит от ограничения ребенком своего знания о ней. Увеличение знания о матери вследствие развития и любопытства ребенка воспринимается как угроза этому важнейшему отношению. Любопытство также выявляет существование эдипальной ситуации. В развитии каждого ребенка она становится вызовом его вере в «хорошесть» матери, и потому нежелание включать эдипальную ситуацию в образ матери выглядит нормальным. Для ребенка, запугиваемого всяким новым знанием о своей матери вследствие ее неустойчивого статуса в его психике, дополнительная угроза признания ее отношений с отцом переживается как катастрофа. Гнев и враждебность, что порождаются этим открытием, угрожают его вере в мир, где могут существовать хорошие объекты. Враждебная сила, которая мыслилась атакующей его исходную связь с матерью, теперь приравнивается к эдипальному отцу, и связь между родителями как будто бы воссоздает бесчувственную и беспощадную мать. Исходная связь с хорошим материнским объектом воспринимается ребенком как источник жизни, и потому, когда над этой связью нависает угроза, он чувствует угрозу жизни.
Поэтому для некоторых людей полное признание родительской сексуальности ощущается как опасность для жизни. За возникновением в переносе полного эмоционального значения для них идеи первичной сцены следуют приступы паники и страх надвигающейся смерти. Большее знание об эдипальной ситуации также ощущается запускающим психическую катастрофу.
Сталкиваясь с этим — как указали Кляйн (Klein, 1946) и Бион (Bion, 1956) — психотик увечит свой разум, чтобы избежать невыносимого восприятия. У пациентов-шизофреников психический аппарат раздроблен, и мышление становится невозможным. Описываемая мною пациентка, мисс А., похоже, сохранила немало путем насильственного разделения своего психики, так что некоторые части были защищены от знания и возникали только при психотическом срыве или в анализе.
В ней существовала «инфантильная» самость, которая казалась не ведающей ни о чем, кроме идеальной груди и состояния преследования. Преследователем было нависающее мужское присутствие, которое, она опасалась, могло изгнать хорошую мать, и она боялась, что может остаться один на один с этой фигурой. Обрывы в анализе и любые обрывы потока хорошего опыта ощущались результатом насильственных атак, исходящих от этого враждебного объекта. Иногда она принимала меня за этот враждебный объект, а иногда я ощущался его жертвой. Также мне это было знакомо в форме направленных на меня атак моей пациентки. По достижению некоторого прогресса, когда коммуникации между нами стали более возможными, ее внутренняя ситуация прояснилась. Она содержала в себе (contained) враждебный объект, или часть себя в слиянии с враждебным объектом, что вмешивался в ее попытки сообщаться со мной. Иногда этот объект захватывал контроль над ее речью, и она не могла отчетливо говорить. Временами же она вышептывала слова и строила ломаные фразы. Если я демонстрировал, что действительно хочу разобраться в ней, — что я мог сделать, лишь демонстрируя минимальное понимание, — ее способность к коммуникации восстанавливалась. Я понял эту часто повторяющуюся последовательность так, что ей необходимо было некоторое переживание того, что я ее воспринимаю, прежде, чем я мог вернуться в ее душу как хороший материнский объект, с которым она могла говорить. В противном случае я иногда оказывался тем, что она называла «неправильный человек».
«Неправильный человек» выглядел так же, как и правильный человек, но был связан с ее отцом. Долгие годы она трепетала от страха перед тем, что эти радикально различные фигуры окажутся спутанными. Мысль о том, что ее идеализированная мать окажется объединенной с отцом, была ее величайшим страхом. В переносе это приобрело форму страха того, что различные аспекты моих отношений с ней будут неотличимыми друг от друга. Некоторые мои функции считались хорошими; другие же — плохими, например, мой уход. Она удерживала их в своей душе отличными друг от друга, словно бы они были разными фигурами переноса. «Не становитесь одним целым», — иногда повторяла она в ужасе. На примере этой пациентки я понял, как важно проводить различие между интеграцией как средством проработки депрессивной позиции, и слиянием неустойчивых, разных в их качествах и атрибутах элементов, объединение которых производит чувство хаоса.
Если она чувствовала, что от меня исходит какое-то принуждение к преждевременной интеграции, это провоцировало сильную тревогу и либо яростный отказ, либо униженное мазохистическое подчинение. Последняя реакция оказалась основанной на фантазии подчинения садистическому отцу и рассматривалась моей пациенткой как глубоко отвратительная, но всегда соблазнительная. Казалось, она служит цели замещения матери самой пациенткой; такое замещение обеспечивало как перверсивное удовольствие, так и уклонение от фантазии об объединении родителей.
Она чувствовала, что мне нельзя становиться «одним целым» — т.е. чудовищным смешением тех отдельных материнской и отцовской идентичностей, которые она мне приписывала. Смесь, которая бы получилась в результате такого союза, была бы мнимо любящей материнской фигурой, внутри которой содержалось бы противоречие ее собственной природе; присутствие, которое придало бы предательскую ненадежность всем ее якобы хорошим качествам. Она постоянно напоминала мне описания одержимости демонами, при которой ощущается, что дьявол пропитывает все характеристики человека скрытым злом. Ужас, который она чувствовала по отношению к этой фигуре, касался противоречивой природы последней. Она называла эту фигуру «неестественной» и считала возникновение такой идеи обо мне в переносе катастрофическим, поскольку оно разрушало не только все хорошее, но и весь установленный ранее смысл.
Этот жуткий результат соответствует данному Мелани Кляйн описанию ужаса ребенка перед комбинированным объектом как персекуторной фантазией о родителях, слитых в постоянном сношении. Я бы описал свою пациентку как обладающую той инфантильной фантазией, что природа и сила ее отца позволяла ему проникать в идентичность матери, при этом разлагая ее «хорошесть». Последняя же, пусть и безосновательно идеализированная, была единственным понятием о «хорошести» у моей пациентки. Меня всегда поражало, что для таких пациентов под вопросом оказывается не просто доступность или присутствие «хорошести» матери, а само понятие о ней.
Я не собираюсь здесь сколько-нибудь подробно вникать в те факторы характера пациентки и жизненных обстоятельств, что привели к такой неспособности преодолеть ранние стадии Эдиповой ситуации. Хочу только сказать, что, на мой взгляд, невозможность прохождения Эдипова комплекса была обусловлена исходным сбоем материнского контейнирования. Личность и вмешательство ее отца в психику ее матери имели очень большое значение, но это сочеталось с собственной слабой способностью пациентки выносить фрустрацию. Фантазия родительского сношения была построена на основе сочетания ее проекций себя и воспринятых ею образов родителей.
Мне бы хотелось привлечь внимание к реальности убеждения пациентки в том, что с появлением эдипальной ситуации связана катастрофа, и к тому, что она, соответственно, прибегала к насильственному расщеплению, чтобы предупредить ее возникновение. Результатом стало внутреннее разделение психики пациентки, сформированное вокруг разделенных родительских объектов, чьему соединению, по ее убеждению, следовало препятствовать.
Внешняя реальность могла предоставлять возможность мягкой модификации таких фантазий, или же давать пищу страхам. Также она могла поставлять материал для формирования психических структур, чьим предназначением было препятствование признанию Эдиповой ситуации. Ситуация в семье моей пациентки позволила ей создать внутреннюю организацию себя и своих объектов, состоящую из трех главных частей без всякой их интеграции.
Ее каждодневные отношения с окружающим миром, поверхностные, нетребовательные и рациональные, строились на отношениях с другим ребенком в семье. Внутренне она располагала одной самостью, находящейся в любовном союзе с идеализированной матерью, и другой самостью, находящейся в альянсе с отцом, что рассматривался как выражающий любовь против матери. Связь между этими двумя самостями отсутствовала, как и связь между внутренними родителями.
Общим у этих двух «самостей», когда это общее наконец проявилось, была ненависть к родителям как любящей паре. Исходно двое родителей могли восприниматься только как связанные в ненависти и взаимной несовместимости, что означало катастрофичность их схождения. Постепенное обретение пациенткой спроецированных частей себя в ходе долгого и очень трудного лечения привело к возникновению идеи пары, которая может объединяться охотно и с удовольствием. Затем, когда вспыхнули зависть и ревность, появились новые затруднения; эти эмоции ощущались как невыносимые и, казалось, становятся почти чистой психической болью.
Я бы хотел отделить проблемы этой пациентки от других упомянутых в этой главе пациентов, чьи затруднения с Эдиповой ситуацией были не столь ранними, всеобъемлющими или примитивными. Клинически это различие можно сформулировать так: у данной пациентки они по своему характеру и течению отвечали параноидно-шизоидной позиции. Я думаю, этиологически такое различие заключалось в неспособности надежно установить хороший материнский объект до встречи с превратностями Эдипова комплекса.
Эдипальные иллюзии
Как вкратце описано выше, эдипальные иллюзии — это более поздний феномен развития, чем примитивное затирание родительских взаимоотношений бредовыми образованиями, которое я обрисовал в предыдущем разделе. Когда эти иллюзии преобладают, о родительских отношениях известно, но их полное значение обходится стороной и их характер, демонстрирующий различие между родительскими отношениями и отношениями родитель-ребенок, не признается.
Иллюзия ощущается ограждающей индивидуума от психической реальности его фантазий эдипальной ситуации. Как я установил, в этих случаях они оказываются ожиданиями бесконечно унизительного созерцания родительского ликования или катастрофического варианта родительского сношения. Последнее воспринимается либо как ужасающее, садо-мазохистическое или смертоносное сношение, либо как депрессивные образы разрушенной пары в разрушенном мире. Однако пока сохраняются эти иллюзии в качестве обхода порождающей их ситуации, Эдипов комплекс не может разрешаться посредством нормальных процессов соперничества и отказа.
Я думаю, что в нормальном развитии такие иллюзии нередки и преходящи, они запускают циклы наведения и распада иллюзий, этих знакомых нам особенностей анализа. Однако у некоторых людей устойчивость организованной эдипальной иллюзии препятствует разрешению комплекса, а в анализе — полному развитию его переносного аналога.
Эти иллюзии зачастую являются осознаваемыми — или почти осознаваемыми — версиями реальных жизненных ситуаций. Например, вот что мне рассказали об одной молодой женщине, проходившей супервизию: она была музыкантом и придавала своим профессиональным отношениям с преподавателем тайное значение подготовки к любовной связи. А в ходе анализа ее идеи об аналитике наполнились той же эротической значимостью и убежденностью, что все это закончится браком.
Эти идеи исполнения желания зачастую остаются нераскрытыми в анализе, где они принимают форму убежденности пациента в тайном понимании между ним и аналитиком, что превосходит формально признаваемое понимание, как указывает Фрейд в своей работе «О любви в переносе» (Freud, 1915a). Иллюзорные особые отношения могут принимать гораздо менее заметно сексуальные формы, чем в упомянутом мною примере, но остаются эротизированными в своем основании.
Переносная иллюзия ощущается ограждающей пациента от того, что воображается как пагубная ситуация переноса. В этом качестве она представляет серьезную техническую проблему. Пока она сохраняется, все коммуникации аналитика истолковываются пациентом в свете этого иллюзорного контекста.
Я хотел бы проиллюстрировать страхи, от которых защищает такая иллюзорная конструкция, на материале анализа одного пациента мужского пола. Он прибыл в страну как беженец, но затем устроился научным работником в государственное учреждение. Он считал, что его родители жили совершенно отдельной друг от друга жизнью, хотя и в одном доме. Стало понятно, что реальность их взаимоотношений давала определенную почву для этой идеи, — но также и то, что эта его неподвижная ментальная картинка была карикатурой. Она задавала структуру фантазий, вовлекающих каждого родителя по отдельности, фантазий, никогда не подвергавшихся интеграции и, хотя они были взаимно противоречивыми, остававшихся смежными, словно бы параллельными друг другу.
Пациент перенес эту картинку в аналитический контекст жестко буквальным образом. Он был слегка знаком с моей женой в своем профессиональном контексте, но никогда не заимствовал никаких соображений их этого контекста для своих идей обо мне как его аналитике. Он нарисовал в уме образы своего аналитика и жены своего аналитика в совершенно обособленных контекстах. Два желаемых результата его анализа располагались бок о бок, не пересекаясь. Одним было постоянное партнерство со мной, в котором он и я оставались наедине; другим — моя смерть, совпадающая с концом анализа, после чего он женился на моей вдове.
Это формировало основание сложной психической организации, в которой пациент мог колебаться между такими противоречивыми убеждениями, и не придавая им большей реальности, и не оставляя их. Покуда в анализе поддерживался такой режим, что-то постоянно должно было произойти, но не происходило; должны были возникать эмоциональные переживания, но они не осуществлялись.
оследствия этого для ментальной активности пациента были глубокими. Несмотря на его значительную интеллектуальную одаренность, он был не способен сводить что-то воедино в своем рассудке, что приводило к затруднениям в обучении в детстве и отсутствию ясности в мышлении в зрелом возрасте, что ограничивало его самобытность. А в эмоциональной жизни держалось всеобъемлющее ощущение нереальности и постоянное чувство неудовлетворенности. Всем его отношениям и проектам в жизни была присуща незавершенность.
Когда в анализе все же стали возникать перемены, они спровоцировали фантазии чрезвычайно насильственного характера. Вначале эти фантазии ограничивались ночным временем. Они принимали вид смертоносного сношения первичной пары, что заполняло его сны во многих формах, а когда они уже не могли контейнироваться в сновидениях, то прорывались скоротечными ночными галлюцинациями пары, в которой партнеры убивали друг друга.
Анализ же, наоборот, долгое время был океаном спокойствия. Целью пациента было спокойствие, а не успех, и спокойная отстраненность идеализировалась. Долгое время он полагал, что именно спокойствие является целью анализа и к нему стремится его аналитик. Соответственно, он считал своей задачей поддержание этого состояния у нас обоих путем достижения согласия в любом случае. Его сны были чрезвычайно информативны, но служили для него средством сброса своих мыслей в меня, так что он мог соотноситься не с ними, а с моими интерпретациями, и таким образом с самим собой — опосредованно. Его сны ясно указали мне на его убежденность в том, что сведение воедино в его рассудке родительских объектов приведет к взрыву и дезинтеграции. Когда же отношения между нами стали ощущаться на сессиях несколько иначе, так что мы могли устанавливать лучший контакт и при этом приходить к большему разногласию, это привело к страхам надвигающейся катастрофы.
Одной из их форм стал страх внезапной смерти. В частности, пациент испытывал приступы паники, когда думал, что его сердце вот-вот остановится. Пронизанное страхом ожидание неистового столкновения обрело конкретную форму в возникновении нового страха перед вождением машины. До того я немало слышал на его сеансах о «системах встречных потоков» — на материале как сновидений, так и событий повседневной жизни. (В то время, несколько лет назад, системы регуляции дорожного движения с помощью встречных потоков стали нововведением на наших дорогах и широко освещались в новостях). Я счел их репрезентацией того, как тщательно мой пациент разделил два различных и взаимно-противоречивых течения мысли. Мне было интересно, означает ли их появление в анализе, что в его рассудке происходит определенное сведение воедино. Затем у моего пациента выработалось паническое убеждение, возникающее во время вождения машины, что в отсутствии центрального барьера на дороге транспортные потоки столкнутся друг с другом. Оно достигло такой степени, что на время ему пришлось перестать водить машину. Это возвестило о переменах в отношениях переноса, в рамках которых теперь действительно выработались определенный конфликт и противостояние. Впервые проявился страх обнаружить в себе то насилие, что ранее возникало только в спроецированных формах как неистовое родительское сношение. Лучше всего он был передан сновидением, которое рассказал пациент после перерыва на выходные, когда выходные представляли для него значительное испытание и были наполнены тревогой:
«Пара, которая собирается в театр, сейчас оставит его в комнате один на один с опасным, диким человеком. Этот человек всегда содержался взаперти и был ограничен в движениях — ему надлежало быть в смирительной рубашке. Пациента охватывает ужас, что этот человек разрушит все в комнате. Сам он не сможет его утихомирить. Человек начинает говорить. Ранее казалось, что он немой. Помощь приходит в виде старшего уполномоченного по переговорам из министерства (где пациент работает в реальности). Уполномоченный может разговаривать с Диким человеком, однако если тот поймет, что переговорщик связан с законом, это вызовет у него еще большую ярость. (В реальности уполномоченный занимается находящимися в тюрьме террористами)».
У пациента было множество ассоциаций с этим сном, и они прояснили, что в его жизни была связанная со сном ситуация, включающая чувство предательства со стороны женщины и сексуальную ревность. Также они прояснили, что пара собиралась в «Театр Абсурда». Это в свою очередь, вызвало ассоциацию со спором, в котором пациент однажды участвовал, относительно того, может ли в ходе театрального представления в церкви произноситься слово «fuck». Было ясно, полагал я, что дикий человек, представлявший ранее немой и запертый аспект пациента, в бешенстве от ревности. Это было новым элементом в моем пациенте, в его анализе. Спор о том, допустима ли идея «трахающейся пары» в «церкви» переноса, все еще продолжался в его анализе. Сон моего пациента подсказывал, что он полагает «абсурдно» опасной авантюрой допустить в свой ум фантазии об аналитике, как фантазию о сексуальной паре, вызывающие у него яростную эмоциональную реакцию. Я интерпретировал себя представленным как Уполномоченным, так и родительской парой. Закон, который бы еще больше возбудил дикого человека был, полагаю, законом Эдипова комплекса — законом, разделяющим полы и поколения, вызывающим не только ревность, но также и зависть к родительской паре из-за ее сексуальных и детородных способностей. Коротко описывая некоторые аспекты анализа этого пациента, я стремлюсь проиллюстрировать некоторые страхи и конфликты, от которых эдипальная иллюзия ограждает пациента.
Заключение
Эдипальная ситуация начинается с признания ребенком родительских взаимоотношений. При тяжелых расстройствах развитие на этом терпит неудачу, и Эдипов комплекс не проявляется в анализе в узнаваемой классической форме. Неспособность интернализовать узнаваемый эдипальный треугольник приводит к неспособности интегрировать наблюдение и опыт. Именно так обстояло дело с первой описанной мною пациенткой. Полагаю, что это последствие исходного сбоя материнского контейнирования.
Во второй части данной главы я описал то, что называю эдипальными иллюзиями, в качестве фантазий, защищающих от психической реальности Эдиповой ситуации, и предположил, что если они сохраняются, то мешают нормальной «проработке» Эдипова комплекса, осуществляемой в цепочках соперничества и отказа.
Наконец, я хотел бы прояснить мое представление о нормальном развитии Эдипова комплекса. Он начинается с признания ребенком характера родительских взаимоотношений и посвященных им детских фантазий. В мифе об Эдипе этому соответствует история о младенце Эдипе, брошенном матерью на горном склоне — трагическая версия фантазии ребенка о том, что спящие вместе родители оставили его умирать. Комплекс разворачивается далее в развитии соперничества ребенка с одним родителем за абсолютное обладание другим. В мифе этот момент проиллюстрирован встречей на перепутье, где Лай преграждает Эдипу дорогу, словно представляя препятствие со стороны отца желанию ребенка снова проникнуть в мать через ее гениталии. Именно это я считаю психической реальностью Эдипова комплекса, а также страхи своей или родительской смерти в качестве воображаемых последствий.
Эдипальными иллюзиями я называю защитные фантазии, чье предназначение — скрывать эти психические реалии. В мифе я усматриваю эдипальную иллюзию в том состоянии, когда Эдип находится на троне со своей женой/матерью, в окружении придворных, «закрывающих глаза», по выражению Джона Стайнера, на то, что они уже наполовину знают, но решили игнорировать (Steiner, 1985). В этой ситуации, когда господствует иллюзия, любопытство несет катастрофу. В фантазируемой трагической версии Эдипова комплекса открытие эдипального треугольника кажется смертью пары: пары мать–младенец или родительской пары. В этой фантазии появление представления о третьем всегда убивает парное взаимоотношение.
Я думаю, эту идею некоторое время поддерживаем все мы; для некоторых она, похоже, остается убеждением, и тогда это приводит к серьезной психопатологии. Я предполагаю, что именно благодаря скорби по этим утраченным привилегированным взаимоотношениям можно понять, что эдипальный треугольник не означает смерти взаимоотношений, но только лишь смерть идеи взаимоотношений.
Перевод З. Баблояна.
Научная редакция И. Ю. Романова.
© И. Ю. Романов.

Библиография
Bion, W. R. (1956). Development of schizophrenic thought. Int. J. Psycho-Anal., 37, 344–346. [Reprinted in Second Thoughts. London: Heinemann, 1967.]
Bion, W. R. (1959). Attacks on linking. Int. J. Psycho-Anal., 40, 308–315. [Reprinted in Second Thoughts (pp. 93–109). London: Heinemann, 1967.]
Britton, R. S.  (1985). The Oedipus complex and the depressive position. Sigmund Freud House Bulletin. Vienna, 9, 7–12.
Freud, S. (1897). Letter 71. Extracts from the Fliess Papers. S.E.1 (pp.236–266).
Freud, S. (1915a). Observations on transference-love. S.E. 12 (pp. 157–171).
Freud, S. (1924d). The dissolution of the Oedipus complex. S.E. 19 (pp.171–179).
Freud, S. (1924e). The loss of reality in neurosis and psychosis. S.E. 19 (pp.183–187).
Klein, M. (1926). The psychological principles of early analysis. Int. J. Psycho-Anal., 7. [Reprinted in The Writings of Melanie Klein, 1 (pp. 128–138). London: Hogarth Press, 1975.]
Klein, M. (1928). Early stages of the Oedipus conflict. Int. J. Psycho-Anal., 9, 167–180.[Reprinted in The Writings of Melanie Klein, 1 (pp. 186–198). London: Hogarth Press, 1975.]
Klein, M. (1945). The Oedipus complex in the light of early anxieties. Int. J. Psycho-Anal., 26, 11–33. [Reprinted in Love, Guilt and Reparation. London: Hogarth Press, 1983.]
Klein, M. (1946). Notes on some schizoid mechanisms. Int. J. Psycho-Anal., 27, 99–110.[Reprinted in The Writings of Melanie Klein, 3 (pp. 1–24). London: Hogarth Press, 1975.]
Rey, J. H. (1979). Schizoid phenomena in the borderline. In J. LeBoit & A. Capponi (Eds.), Advances in the Psychotherapy of the Borderline Patient (pp. 449–484). New York: Jason Aronson.
Steiner, J. (1985). Turning a blind eye: The cover up for Oedipus.
Int. Rev. Psychoanal., 12, 161–172.
[695[767]]

(с) Институт практической психологии и психоанализа, 2006 г.
Все права защищены. Любое использование материалов без разрешения редакции запрещено.
Рейтинг@Mail.ru